Коротко о насущном
Стихи
Песни
Друзья
Литературный уголок
Пиши мне
Фотоальбом
Дневник
 

Автор: Эрнст Куссуль

МИТЯЙ

Вспоминая годы детства, человек испытывает грусть. Это происходит независимо от дальнейшей судьбы. Всегда помнится что-то радостное, хорошее. Тяготы забот о хлебе насущном лежат на взрослых в любую пору, а дети есть дети, и в трудные послевоенные годы дети играли, шалили, мечтали в такой же полной мере, как и современные дети, не испытавшие войны. Я плохо помню, что такое голод, об этом помнят мои родители, и многое я узнаю по их рассказам. Но в моей памяти возникают картины детства, о которых родители в ту пору и не знали, как не знаю я все подробности о занятиях моих детей. Мир взрослого человека замкнулся в его мыслях, а в его ребенке рождается другой мир, новый, не повторяющий жизнь родителей, дети несут в себе другую эпоху.

В детстве у меня была тайна: я собирался построить самолет, чтобы летать на нем над нашей степью. Меня не очень занимал вопрос, смогу ли я это сделать. Почему бы и нет, если только найду на свалке все нужные материалы? С мотором трудностей не будет. В школе нам рассказывали, как работают двигатели внутреннего сгорания, турбины, паровые машины. Ничего хитрого не было, и я надеялся, что за лето все успею, а к осени у меня будет готовый самолет.

Я уже видел картины полетов, но чаще всего одну: мы всей семьей копаем картошку, а увезти ее не на чем. Отец безнадежно ищет попутную машину; мама, бабушка, братья и сестры сидят на мешках. Понемногу темнеет, становится холодно, и никто не замечает, что я давно куда-то исчез. И вот уже когда мама с отцом уже начинают потихоньку договариваться кто останется караулить картошку ночью, прямо возле огорода опускается мой самолет. я выхожу, и ни слова не говоря, направляюсь к мешкам. Взявшись за один из них, я спокойно прошу брата:
- Помоги перенести на самолет.

Больше всего мне хочется видеть в этот момент его лицо. Он смущенно молчит, и неизвестно куда девалась вся его уверенность, с которой он вынес приговор моей затее: "Ничего не выйдет"

Тайна на то и тайна, чтобы в нее кого-нибудь посвятить, и для этой цели я обычно выбирал своего младшего брата Леньку, который полностью доверял мне, если только не слышал оценки старших. Понемногу я научился сообщать все под таким секретом, что ему и в голову не приходило рассказать кому-нибудь и выяснить чего стоит моя очередная выдумка.

На этот раз его с самого начала захватила перспектива будущих полетов, и он забыл даже спросить получится ли что-нибудь. Мы довольно быстро нашли деревянные бруски и фанеру для обшивки корпуса, сделали фанерные колеса на деревянных стойках и приступили к поискам материалов на крылья. Собирали самолет на чердаке, чтобы случайно не попался кому-нибудь на глаза, а внизу, дома возились с отдельными деталями, и старший брат давно уже с подозрением поглядывал на нас, пытаясь по деталям разгадать, что мы затеяли. Но мы хранили тайну, а изделия наших рук вряд ли могли что-нибудь напомнить даже настоящему авиаконструктору.

С крыльями вышла заминка. Когда мы изготовили их и прикрепили к самолету, оказалось, что они безобразно провисают, и при разгоне самолета обязательно будут за что-нибудь задевать. Ленька озадаченно посмотрел на самолет, который уже довольно хорошо можно было представить, и задумчиво протянул:
- Да-а.
- Что да? - взорвался я. - Что да? Не нравится? Так я не держу, можешь идти.
- Пожалуй, не взлетит.
- Не взлетит? А если взлетит? Что тогда? Небось, попросишься немного полетать? Тогда уж фигушки, если сам буду делать, никому не дам и близко подойти.

Но Ленька пропустил мимо ушей мою угрозу:
- Нет, не полетит. Крыльями цеплять будет, не разбежится.
- А если по ровному, где не за что цеплять, вон около учхоза, с горы?

Ленька, кажется, заколебался, и я поспешил его добить:
- А кроме того, мы стойки у колес повыше сделаем, тогда совсем хорошо будет, да и ногам удобнее, не будут за землю задевать.

Ленька задумался, и я с тревогой смотрел на него. Он был моложе меня на два года, но здравого смысла имел значительно больше, и я знал, что в подобных случаях последнее слово за ним. Ленька молчал, и я не выдержал:
- Ну что?
- Нет, крылья надо делать новые. Если взлетит, еще хуже будет - обломятся в воздухе, разбиться можно. Давай попробуем его подвесить на крыльях, а ты сядешь, если выдержат...

Но я уже и так видел, что не выдержат, просто до этого мне и в голову не пришло, что самолет в воздухе буквально висит на крыльях всей тяжестью, которая несравнимо больше веса самих крыльев. Ленька опять оказался прав, и будь я на его месте, обязательно напомнил бы, что вот уже в который раз. Но он промолчал, и мы принялись обсуждать мотор, который надо будет сделать за то же время, пока переделываем крылья. Пропеллер, выстроганный из доски, уже лежал на чердаке, но испытать его можно было только с мотором. Я предложил делать паровой двигатель - для него не нужен был бензин. Ведь где мы будем брать бензин? Для парового двигателя годится что угодно, хоть дрова, хоть солома, и воображение уже рисовало мне, как я оборачиваюсь назад, где в хвосте самолета набита солома, выдергиваю пучок и осторожно заталкиваю его в дверцу топки, но Ленька опять подозрительно затих. Мне показалось, что ему не нравится топка на деревянном самолете, и я поспешил уверить его, что все вокруг будет обито жестью, а если и начнет гореть, то мы всегда будем летать так низко, чтобы успеть посадить самолет и отбежать подальше. Ленька согласился.

Для парового двигателя нужен котел, а его нельзя было найти на свалке: в то время никто не выкинул бы котел, который еще на что-нибудь годен. Два отличных чугунных котелка было у нашей бабушки и я искренне считал, что один у нее лишний, либо большой, либо маленький. Правда, пользовалась она и тем и другим, но никогда не ставила на печку одновременно, из чего нетрудно было сделать вывод, что могла бы обойтись и одним. Задача заключалась в том, чтобы выпросить у нее котелок, но так, чтобы бабушка не поняла, зачем он нам нужен, иначе затею сразу назовут глупой, и Леньку никакими силами нельзя будет заставить работать. Поэтому на всякий случай я оставил Леньку на чердаке разбирать крылья, а сам отправился разыскивать бабушку.

Когда я вошел в дом, кроме мамы там никого не было.
- А где бабушка?
- Ушла корову доить. Ты не видел Леню?
- Видел, возится на чердаке.

Я не любил врать без особых причин, а сейчас никакой опасности не было: мама - не бабушка, она не заберется на чердак.
- Сколько раз вам говорила, чтобы по крыше не лазали! Разорвете толь, кто чинить будет? Да и негде взять.
- Мы осторожно, по реечкам, по самому краю, - как всегда начал оправдываться я, даже не подозревая, что на самом деле именно поэтому нам запрещают ходить по крыше.
- Позови его, и чтобы больше я вас там не видела.
- Сейчас.
- Да не лезь сам, крикни снизу, - добавила он уже вдогонку.

Я вышел на улицу. Дверца чердака была открыта, и я закричал, приставив ладони рупором:
- Ленька слезай!

Ленька появился в проеме чердачной дверцы, согнувшись пополам, и довольно равнодушно спросил:
- Что, есть котел, тащить надо?
- Нет, мама зовет.

Ленька пошел по реечке на самом краю крыши, осторожно балансируя руками, и добравшись до лестницы, начал неторопливо спускаться вниз, а я побежал домой, не дожидаясь его, потому что успел заметить на столе перед мамой две какие-то странные бумажки и мне хотелось быстрее узнать, что там.


- Достала для вас путевки в лагерь, - мама показала те самые бумажки.
- Зачем? - не удержался я.
- Не хочешь? Ты же всю зиму просил.

В это время вошел Ленька, и не спрашивая, в чем дело, заявил:
- Давай, я вмместо него.

Я даже опешил от такого предательства. Он бросит меня, уедет, а я тут должен буду один доделывать все.

До самого вечера я ходил и мрачно размышлял, как поступить, но в конце концов предпочел ехать в лагерь.

--

В пионерский лагерь нас везли на открытой грузовой машине. Я стоял у самой кабины, держался за борт и смотрел, как мелькает набегающая на нас дорога. Степь у самой дороги неслась так же стремительно, но чуть поодаль двигалась гораздо медленнее, а совсем далеко, у горизонта, почему-то плыла вперед, и создаавалось впечатление будто земля крутится вокруг какой-то неподвижной точки, упрятанной далеко в степи. Обнаружить точку не удавалось, как только я переводил на нее взгляд, она отбегала подальше, я за ней, она от меня, пока, наконец, не добегала до горизонта, и он прекращал свое движение вперед; земля уже не вращалась. Но стоило посмотреть на дорогу перед машиной, как все начиналось заново.

Машина быстро неслась по накатаной дороге. Ветер упирался мне в грудь, и я напрягая мышцы встречал его, наклонившись немного вперед, ощущая в ушах рвущиеся хлопки растрепанного воздуха. Мне казалось, что силы мои беспредельны, что я могу все, я сломаю любую преграду вот так же, как рву и разбрасываю встречный ветер.

На душе было немножко тревожно и радостно.

Показался лагерь. Мы старательно вглядывались, надеясь рассмотреть домики, в которых нам жить целый месяц, но чем ближе подъезжали, тем меньше оставалось сомнений в том, что никаких домиков нет. На берегу большого оврага, заросшего кустарником и мелким лесом, стояли палатки, два полевых вагончика и кухня. Больше никаких построек не было.

Мы выскочили из машины, и я первым подбежал к столу, поставленному прямо под открытым небом. За столом сидел начальник лагеря, мужчина лет тридцати пяти, подтянутый, сухой, с суровым выражением лица. Через левую щеку проходил шрам, и левый глаз был неподвижным, мертвым. Зато правый, живой и острый, казалось, видит тебя насквозь и чем-то недоволен.

"Фронтовик", - подумал я, и тут же услышал вопрос, заданный резким, неприятным голосом:
- Фамилия?
- Семенов.
- Имя?
- Кирилл.
- Сколько лет?
- Двенадцать.
- Отметки?
- Какие? - не понял я.
- Школьные отметки, годовые, конечно.

Я принялся перечислять, с трудом припоминая предметы, которые были у нас в году. Начальник лагеря записывал, и у меня появилось смутное беспокойство, так ли хорошо здесь будет.

Когда мы с Ленькой отошли от стола, в лагерь прикатила новая машина. Она была из другого села, и я не знал никого из ребят, топившихся у борта. Белобрысый мальчишка, лет одиннадцати, перелез через борт, встал на колесо и спрыгнул на землю. Он был крепким на вид, но двигался как-то неуверенно, сильно сутулился, и руки висели так, будто он их надел немного поносить и скоро снимет. Худенькая девочка лет девяти подала ему вещи и начала тоже перебираться через борт. Он помог ей выбраться, но когда она попыталась взять его за руку, он резко отвернулся, задев ее плечом, и отошел в сторону. Девочка с удивлением смотрела на него, и в ее глазах медленно выступали слезы. Худенькие плечи начали потихоньку вздрагивать. Я не выдержал и отвернулся.

В лагерь начали прибывать новые машины, и около стола собралась целая толпа. Поднялся невероятный шум. Однако понемногу толпа рассосалась, начальник лагеря записал последних прибывших, поднялся из-за стола, с хрустом потянулся и негромко сказал что-то женщине, стоявшей около него.

Женщина вышла на середину лагеря и неожиданно зычным голосом закричала:
- Рравняйсь! Смирр-на!

Четким шагом она подошла к начальнику.
- Товарищ начальник пионерского лагеря! Пионеры для проведения первой линейки построены.

Мне померещилось, что она щелкнула каблуками. Начальник неторопливо подошел к строю и заговорил своим скрипучим голосом.
- Здравствуйте. Меня зовут Николай Егорович Коваль. Это ваша воспитательница Мария Семеновна.

И он начал представлять нам весь персонал лагеря, включая физрука Евгения Павловича и баяниста Гришу, виноват, Григория Васильевича.
- А сейчас нам надо выбрать Совет дружины, разбиться по отрядам и выбрать Советы отрядов, - закончил он.
- Николай Егорович, может быть, рано, - запротестовал физрук. - Пусть ребята поживут немного, присмотрятся, тогда и выборы проведем.
- Как это рано? Пионерская дружина не может жить без руководства. Ни дня, ни часа.

На первый взгляд могло бы показаться, что ничего более нелепого, чем столь поспешные выборы, придумать нельзя, но Николай Егорович придумал. Он раскрыл свою конторскую книгу и объявил:
- Я предлагаю председателем Совета дружины избрать Кирилла Семенова. У него самые высокие оценки за истекший учебный год, - и не успел я рта раскрыть, как был уже председателем Совета дружины.

Дальнейшие выборы прошли таким же образом по убывающим школьным баллам.

Когда с этим несложным делом было покончено, Николай Егорович что-то сказал Марии Семеновне, и она громко скомандовала:
- Дружина! Для подъема флага рравняйсь! Смирр-на! Поднять флаг!

Раздались звуки горна, барабана, и мальчик с девочкой, отдав салют, строевым шагом направились к месту, где предстояло поднять флаг.

Я только теперь заметил кривой, неоструганый шест, который стоял посередине лагеря. Внизу висел флаг, привязанный к бечевке, протянутой через катушку на кончике шеста. Флаг был выцветший, бледнорозовый, вероятно, его пытались перекрасить, но неудачно, и местами получились темно-красные пятна с разводами.

Горнист и барабанщик остановились в трех шагах, а мальчик с девочкой все так же, чеканя шаг, подошли к шесту, и не опуская правых рук, стали возиться с бечевкой двумя левыми. Скорее всего, флаг не мог понять, что от него хотят, и оставался внизу неподвижным. Григорий Васильевич бросился на помощь, но Мария Семеновна окликнула его и сама пошла к флагу, медленно и торжественно. Подойдя, как ей показалось, достаточно близко, она прошипела театральным шепотом:
- Опустите руки!

Этого оказалось достаточно. Вскоре флаг пополз на верхушку шеста, бечевку закрепили, и Мария Семеновна с явным облегчением скомандовала:
- Вольно! Разойдись!

Мы разбрелись по территории, и только теперь я начал внимательно осматривать лагерь, заглядывая в палатки и вагончики. Собственно, границ у лагеря не было. С одной стороны к нему почти вплотную подступал овраг, но с трех оставшихся сторон расстилалась бесконечная степь, которую при желании можно было бы считать территорией лагеря. Все палатки были установлены вдоль оврага, а в самом конце стояли полевые вагончики. По виду они напоминали маленькие железнодорожные вагоны, внутри были такие же полки, но посмотрев вниз под вагончик, вместо железнодорожных колес я разглядел широкие металлические обода на толстых спицах. Глядя как крепко сделаны колеса, я с завистью подумал, вот бы и нам такие, но потом сообразил, что весить они могут немало и для самолета, пожалуй, не подойдут. Эта мысль успокоила меня, и я пошел рассматривать палатки.

Больше всех мне понравилась огромная палатка, стоявшая ближе других к вагончикам. По бокам она была растянута толстыми веревками, привязанными к кольям, вбитым в землю, а когда я зашел внутрь, то обнаружил два столба, которые не уступили бы телеграфным. В палатку зашел Ленька и я увидел как у него медленно раскрывается рот, то ли он собрался что-то сказать, но забыл, то ли просто не удержал нижнюю челюсть.
- Вот это да-а! - наконец выдохнул он и принялся считать кровати. Насчитав тридцать две, он мечтательно протянул: "Вот бы нам сюда!"

Палатка была без пола и мы решили не выходить через дверь, а начали протискиваться под стенку, стараясь приподнять туго натянутый нижний край. Я выбирался первым, и как только очутился снаружи, увидел того самого белобрысого парня. Он стоял возле меня, понуро свесив руки, и молча смотрел. Мелькнула неприятная мысль: "Расскажет", - но нужно было помочь Леньке, и мне пришлось повернуться к палатке, а когда Ленька, наконец, выбрался и я снова обернулся, белобрысого парня уже не было.

Остальные четыре палатки были поменьше, в них помещалось только по двенадцать коек. Метрах в пятидесяти от палаток располагалась кухня и ряд столов под навесом. На столах уже были поставлены тарелки с нарезанным хлебом, но обеда не было. Шел тысяча девятсот пятьдесят первый год. Война была позади, и голода уже не было, но есть всегда хотелось. Ребята стали понемногу собираться вокруг кухни, сначала несколько человек, потом все больше и больше, и наконец, собрался весь лагерь. Красная повариха, только что от плиты, пыталась разогнать нас, но ей удалось отвоевать лишь небольшой участок, и как только она вернулась к своим кастрюлям, свободное пространство стало потихоньку заполняться.

Из вагончика вышел физрук. Оценив обстановку, он быстро подошел к Николаю Егоровичу, и перекинувшись двумя короткими фразами бегом направился к нам.
- Все ребята селятся в большой палатке, двеочки - в остальных, - объявил он, и нас будто ветром сдуло. Похватав свои вещички, беспорядочно лежавшие на траве, мы бросились к палаткам. Оказавшись внутри, я увидел три свободные кровати, стоявшие рядом, и на две из них побросал свои вещи - надо было занять место для Леньки. В дверях палатки началась свалка, и я вытягивал шею, стараясь рассмотреть, где там Ленька, как вдруг обнаружил, что третью кровать рядом с нами занял белобрысый. Мне хотелось поднять шум, но я понимал, что сказать-то ничего путного не могу, и потому промолчал.

Наконец, Ленька протолкался в дверь со своим мешком, я показал ему наши кровати, и он стал аккуратно раскладывать и свои, и мои пожитки. Я вышел наружу, и ноги невольно понесли меня в сторону кухни. Теперь здесь было пусто, и только под навесом около столов я разглядел белобрысого. Он прошел вдоль столов, как-то странно оглянулся, и быстро схватив с тарелки два куска хлеба, сунул их в карман. После этого он снова огляделся, а затем медленно пошел в сторону крайней палатки, у которой суетились девочки. "В овраг пойдет, там и съест", - подумал я и на всякий случай отодвинулся подальше от столов с хлебом.

Из палаток выходили ребята, их тутже, как магнитом, тянула к себе кухня. Когда вокруг нее образовалось довольно плотное полукольцо, снова показался физрук, но не успел он подойти, как его опередила Мария Семеновна. Бурей ворвавшись в наш полукруг, она вдруг яростно крикнула:
- Разойдись!

Мы расступились, испуганно глядя на нее, но никак не могли понять в чем дело. Она стала багровой, в глазах блестели слезы.
- Да вы что, от голода умираете, что ли? Не можете немного...
И вдруг побледнела и умолкла, уставившись куда-то неподвижным взглядом. Мы обернулись и увидели, как физрук медленно оседает вниз. Его безжизненное тело покосилось и начало падать на траву.
- Евгений Павлович! - крикнула Мария Семеновна, и в этот момент обмякшее тело напружинилось, и сделав фантастический переворот вдруг выпрямилось, так что я не сразу понял, что наш физрук уже в стойке на руках. Мгновение стояла тишина, а затем раздался взрыв хохота. Мария Семеновна покраснела.
- Фигляр! - бросила она, и резко повернувшись, пошла к вагончикам. А Евгений Павлович, прыжком вернувшись на ноги, объявил:
- Проводим эстафету. Всем к последней палатке!

Ребята загалдели и бросились наперегонки, но первым оказался Евгений Павлович. Он разбил нас на семь команд, выделил одного контролера и послал его в степь, предложив отсчитать двести шагов.

Мы быстро договорились в своей команде, кто на каком этапе побежит, и мне выпало бежать последним, поэтому я отошел в сторонку и сел на траву, чтобы не смотреть, как идет соревнование, иначе к моменту старта будут дрожать ноги. Я хорошо знал, что долго не выдержу и все равно начну болеть за свою команду, но для начала решительно отвернулся.

Из оврага у крайней палатки вышел белобрысый, а за ним - та самая девочка, которой он помогал слезать с машины. Она что-то говорила ему; он, не оглядываясь, отвечал, но не было слышно, и лишь когда они подошли поближе, я начал разбирать:
- Саш, я боюсь одна без тебя, - хныкала девочка.
- Отстань, отцепись.
- Саш, а Саш?
- Иди к девчонкам. Не липни.
- Саш?

Она пыталась взять его за рукав, но он резко обернулся и оттолкнул ее так, что она попятилась и с размаха села на траву. Она смотрела на него непонимающим взглядом, в котором были и удивление, и обида; он тоже на мгновение, казалось, замешкался, но тут перед ним, как из-под земли, выросла Мария Семеновна. Я не заметил откуда она взялась, похоже, что не заметил и белобрысый.
- Митяев! Это что такое! - белобрысый стоял, опустив голову, по-видимому, не собираясь отвечать. - Я тебя спрашиваю. Долго я буду ждать?

Убедившись, что ничего не добьется, Мария Семеновна официально заявила, что отстраняет Митяева от соревнований, и он поплелся в нашу палатку, даже не посмотрев на девочку, которая так и осталась сидеть на траве.

Вечером мы с Ленькой лежали на своих кроватях лицом друг к другу и потихоньку разговаривали о нашем самолете. Сначала мы пытались решить, что можно сделать для него здесь, в лагере, но очень скоро разговор перешел на полеты, и мы наперебой сочиняли, как прилетим на будущий год в лагерь, как сбегутся мальчишки, как будут ходить вокруг, смотреть и расспрашивать, а мы с Ленькой будем решать кому дать пролететь на самолете чуточку, а кому нет. Мы не заметили, что все в палатке уснули, и когда умолкли на минутку, с удивлением обнаружили, что уже совсем темно.
- Давай спать, - предложил Ленька.

Я отвернулся от него на другой бок, в сторону Митяева. Если человек спит, всегда можно услышать его дыхание, но если только притворяется спящим, он почему-то старается затаить дыхание так, что ничего не услышишь. Мне показалось, что белобрысый не спал и слышал весь наш разговор. Снова мелькнула неприятная мысль, но я так устал, что почти сразу забыл обо всем и заснул.

Жизнь в лагере потекла своим порядком, и все было бы хорошо, если бы не моя должность. Мне, конечно, было приятно, что я - председатель Совета дружины, что на линейке я стою перед строем и мне рапортуют отряды, но Марии Семеновне этого казалось мало, и она преследовала меня своими требованиями организовать пионерскую работу. Я искренне не понимал, что это значит, и начал избегать встреч с Марией Семеновной. Она меня за это недолюбливала, но в меру, а вот на Митяева она взъелась не на шутку. Мальчишки звали его просто Митяй и часто просили погудеть "паровозиком", но дружить не дружили. Он всегда был как-то в стороне, казался неуклюжим, неразговорчивым и имел странную привычку неожиданно пропадать из лагеря. В самый разгар какой-нибудь игры мы вдруг обнаруживали, что его нет, и уже не сомневались: сейчас появится Мария Семеновна и нашим играм конец. Она обладала каким-то таинственным даром угадывать, когда Митяй удерет, и появлялась чуть ли не в ту же минуту.
- Становись! - раскатистым голосом командовала она. - Где Митяев? Пока не скажете, будете стоять.

И уходила, оставив нас в строю. Минут через пять она появлялась снова.
- Так где же Митяев? - и не получив ответа, командовала:
- Разойдись!

Мы расходились кто куда. Играть никому уже не хотелось.

Особенно старательно Мария Семеновна подстерегала возвращение Митяя, и если ей удавалось поймать момент, когда Митяй выходил из заросшего лесом оврага, она почти радостно бросалась навстречу и объявляла, что сегодня Митяй простоит у палатки тридцать минут. Летом в наших местах жара доходила почти до сорока градусов, и сейчас мне показалось бы варварством поставить ребенка на солнце при такой жаре, но тогда мы воспринимали это наказание, как одно из мягких. Гораздо хуже было, если отправляли на кухню помогать поварихам, тут уж вездесущие лагерные девочки своими длинными языками доводили наказанного чуть не до слез. Митяй особенно тяжело переживал, когда его посылали на кухню, а приходилось ему там бывать часто. Тем не менее мы знали: как только начнется игра, позволяющая убегать в овраг, Митяй исчезнет.

Купаться мы ходили на речку, до которой было не меньше километро. Водили нас всегда строем, рядом шел физрук, но ни во что не вмешивался, командовала Мария Семеновна:
- Ррыс... Ррыс... Ррыс, два, три!

Ее голос далеко разносился по степи, и порой мне казалось, что он обегает всю землю и возвращается к нам снова с той же стороны. Мы шли в ногу, четко отбивая шаг. За плохую ходьбу лишали купания, и мы уже через несколько дней могли бы идти на любой парад, у нас появилась гвардейская выправка.

Речка была узкая, быстрая, но местами разливалась довольно широко, и нас приводили на один из таких плесов. На берегу был крупный песок, который днем раскалялся так, что невозможно было ступить даже привычной босой ногой. Мы приходили на место купания и по команде: "Разойдись!" - сбрасывали с себя одежду и моментально прыгали в воду.

Наступал час физрука, который плавал, как рыба. Всем скопом мы бросались ловить его, но поймать удавалось только тогда, когда пора было выходить из воды. Схватив за руки и за ноги, мы тащили его по поверхности воды на берег, облепив со всех сторон как муравьи. После этого минут десять мы лежали на песке, выставив охрану, чтобы не сбежал Евгений Павлович, но охранники млели на солнце, и выждав момент, наш физрук взвивался пружиной. Прорвав заслон, он летел в воду, а мы бросались за ним. Опять начиналась веселая суматоха.

Только через неделю я заметил, что Митяй все время лежит в сторонке на песке и не купается. Я вышел из воды, подошел к нему, лег рядом, и когда немного обсох, спросил:
- Ты почему не купаешься?
- Плавать не умею, - признался он, и как все неумеющие плавать, рассказал обычную историю. Когда он был совсем маленьким, большие мальчишки затащили его на глубину и бросили. Он захлебывался, тонул, но никто не хотел ему помочь, все ждали, когда он поплывет. С тех пор он панически боится воды.
- Хочешь, за неделю плавать научу, - предложил я, но он только отрицательно покачал головой.
- Я даже не дотронусь до тебя. Буду с берега кричать, что нужно делать.
- А не обманешь? Дай "честное ленинское".
Я поклялся, и мы вдвоем пошли вдоль воды подальше от купающихся ребят. Я предложил Митяю медленно зайти в воду по пояс и выйти на берег, затем повторить, но зайти по грудь, затем - по шею. После этого он снова зашел по пояс, и я велел ему быстро ударить лицом по воде и выпрямиться. Еще раз, еще, глубже, медленнее.

Не могу сказать, откуда я знал эту методику, возможно, так учили плавать меня самого, в детстве я тоже был боязливым. К концу купания Митяй мог уже совершенно свободно нырять и проплывал под водой не меньше двух метров. Он вышел на берег, какой-то незнакомый, его скованность пропала, руки ожили, он что-то говорил, но я так радовался своим педагогическим успехам, что не понимал смысла его слов.
Послышалась команда:
- Становись!

Мы встали в строй, и руки Митяя снова безжизненно повисли.

В лагере Митяй весь вечер не отходил от меня. То он рассказывал, как многие пытались научить его плавать, но ничего не получалось, то говорил, как завтра он будет плавать уже поверху, не опуская голову в воду, то просто молчал и ходил за мной, как привязанный, а когда ложились спать, вдруг признался:
- Я все слышал про ваш самолет, но я никому не скажу. Хочешь, "честное ленинское" дам?
- "Честное ленинское" по пустякам не дают. Ты просто не говори никому.

Мы оба долго не засыпали. Мне казалось, что я впервые в своей жизни сделал действительно доброе дело.

На следующий день нас с самого утра повели в поход по степи и привели в лагерь только к обеду. Все находились на виду, и у Митяя не было никакой возможности сбежать. После обеда начинался "мертвый час", а там уже пора купаться. До сих пор не было ни одного дня, чтобы Митяй не покидал лагеря, и я с интересом ждал, что он придумает сегодня. Когда в палатке все легли, угомонились и наша вожатая Надя ушла, Митяй незаметно соскользнул с кровати и нырнул под стенку палатки. Но едва он успел скрыться, вошла Мария Семеновна. Сейчас она заметит пустую постель, и Митяй уже не будет сегодня учиться плавать. Неожиданно для себя я вскочил на ноги и двинулся к выходу.
- Мария Семеновна, можно с Вами поговорить? Мне очень нужно.
- Пойдем, - отозвалась она, - я тоже давно хочу с тобой поговорить.

Пробираясь между кроватями, я лихорадочно соображал, что скажу, когда выйду, но ничего не приходило в голову, и только на улице у меня вдруг мелькнула спасительная мысль:
- Мария Семеновна, давайте проведем тематический пионерский сбор, посвященный нашему флагу.
Она с любопытством посмотрела на меня.
- Молодец! А я уже думала, что из тебя так ничего и не получится.

После мертвого часа нас построили и как всегда повели купаться. К этому времени я уже настолько привык ходить в строю, что мог думать о чем угодно и не сбивать шага.

- Ррыс... Ррыс... Ррыс, два, три!

Мы с Ленькой выкатываем самолет, разжигаем огонь под котлом, я сажусь на самолет, дождидаюсь, когда закипит вода и пар попадет в двигатель. Вот в котле забулькало, забурлило, пропеллер начал медленно вращаться, потом быстрее, быстрее, упругий поток воздуха от пропеллера стремится сбросить меня с сиденья, но я держусь одной рукой за рычаг управления, а другой продолжаю подкладывать в топку солому.

- Ррыс... Ррыс... Ррыс, два, три!

Пропеллер набирает обороты, он уже воет, как зернопульт на току, самолет дрожит от напряжения. Сдвинется или нет? Ленька чуть-чуть подталкивает самолет, и начинается разбег. Сначала медленно, потом быстрее, быстрее; начинает трясти; самолет подскакивает на неровностях дороги, и вдруг после очередного прыжка я уже не ощущаю толчков, я лечу. Поднимаюсь на небольшую высоту, выравниваю полет, лечу вперед, потом поворачиваю к месту взлета. Впереди Ленька. Он подпрыгивает, размахивает руками, что-то кричит. Я спокойно управляю полетом, а в голове крутятся какие-то слова, и я не замечаю, как начинаю говорить вслух:
- Брысь... Брысь... Брысь, два, три!

И вдруг команда:
- На месте стой!

Только тут я начинаю понимать, что произошло. Между собой мы часто передразнивали Марию Семеновну, но случилось так, что я начал передразнивать вслух, и теперь весь строй застыл в напряженном молчании.

Мария Семеновна выдержала паузу, а затем четко произнесла:
- Митяев, выйди из строя!
Не видать Митяю речки...
- Кру-гом! В лагерь шагом марш!
Я похолодел и медленно вышел из строя, с трудом передвигая ноги.
- Мария Семеновна, это не Митяев, это я.
И снова длинная, томительная пауза.
- Председатель Совета дружины?

Она смотрела на меня так, будто на ее глазах из куриного яйца вместо пушистого желтенького цыпленка вылупилась гадюка. Теперь эта гадюка извивалась и подползала к ней.
- Вот уж не ожидала. Кругом! В лагерь шагом марш!
- Мария Семеновна, Митяев не виноват, разрешите ему...
- Оба!.. В лагерь!.. Кругом! - неожиданно сорвалась на крик Мария Семеновна.

Я повернулся и побежал догонять Митяя, который шел в лагерь, не оборачиваясь, не ожидая ничего хорошего от нашего разговора. Когда я догнал его, губы его дрожали, казалось, он вот-вот расплачется, и я никак не мог решиться заговорить с ним о чем-нибудь. Так мы и шли некоторое время молча, подгоняемые доносившимся сзади:
- Ррыс... Ррыс... Ррыс, два, три!

Наконец, я пожаловался:
- Мне нужно сбор проводить о нашем флаге, а я не знаю кого попросить, чтобы рассказали хоть что-нибудь.
- Я скажу своей сестре, Люде, - живо отозвался Митяй, - она у нас в школе проводила такой сбор.
- Вот здорово! Значит, я спасен, а то не знал, что и придумать. Так это твоя сестра? Двоюродная или родная?
- Родная.
- Слушай, а почему она такая худенькая?
- Болеет. Врач сказал, туберкулез. Говорит, если не будет есть как следует, умрет. Скорее всего, умрет, откуда нам взять еду.

Митяй замолчал. Я тоже шел молча, ждал, когда Митяй заговорит снова. И он заговорил:
- Отца у нас нет. Погиб на фронте. Мать как узнала, начала пить; где что заработает, сразу пропивает. Мы ездили в детдом, но нас не взяли, говорят, есть мать, а там даже для круглых сирот мест не хватает. Зимой хорошо, в интернате кормят, а летом совсем голодуха, вот только и спасаемся, когда в лагерь попадем. Умрет она, если мать не бросит пить.

Митяй умолк, и мы шли без слов, пока я не нарушил молчание:
- Говорят, туберкулез можно вылечить жиром сурков.
- Говорят, да где его возьмешь?
- За Федоровкой сурков много. Я сам видел. Отец ездил в командировку и меня брал, так там за Федоровкой сплошь сурочьи норы.
- Федоровка где, а денег на дорогу нет.
- Далеко, конечно, - согласился я, и больше мы уже не говорили до самого лагеря.

Сбор был назначен на воскресенье. Люда пообещала рассказать все, что рассказывала у себя в школе. Было решено, что проводить сбор будем у костра после вечерней линейки. Подготовить костер поручили старшему звену из отряда мальчиков, и Мария Семеновна не приставала уже ко мне со своей пионерской работой. В остальном жизнь текла по-прежнему. Каждый день нас водили купаться, и Митяй поражал меня своими успехами. Он уже вполне прилично держался на воде и проплывал несколько метров, хотя из этих немногих дней еще один ему пришлось пропустить, когда Мария Семеновна выследила его после очередного побега. Я все чаще разговаривал с Митяем, поделился с ним всеми секретами, и к своему удивлению вместо обычных насмешек, которыми посторонние встречали все мои затеи, обнаружил горячее сочувствие и желание работать вместе с нами. Митяй уже не казался мне замкнутым и холодным. Каждый день он придумывал для самолет что-нибудь новое, и мы уходили в овраг на поляну обсудить его предложения. Я почти совсем перестал говорить о самолете с Ленькой, а он спокойно переключился на обычные забавы, и о наших делах даже не вспоминал.

Митяю не нравился паровой двигатель на самолете, и он настаивал на том, чтобы мы занялись бензиновым мотором, а бензин мы попросим у шоферов, они дадут, они хорошие люди. Он притащил откуда-то поршень и заявил, что найдет еще, если двигатель будет многоцилиндровым. Поршень мы старательно спрятали, как первую деталь для мотора, а сами принялись за разработку программы будущих полетов, и самое главное, кто полетит первым.

Тем временем назначенный день подошел, но я вспомнил о том, что сегодня сбор только тогда, когда услышал разговор за вагончиком. Мария Семеновна говорила с Евгением Павловичем и очень горячилась:
- Женя, неужели тебе не противно смотреть, как при подъеме флага один ковыряет в носу, другой чешется, третий мнётся? Ты же коммунист, ты сам только что отслужил в армии, как ты можешь терпеть?
- Конечно, неприятно, но пойми, Маша, мы этим сбором ничего не добьемся, только хуже сделаем.
- А что же делать? Если ты считаешь, что плохо, предложи лучше.
- Hужно что-нибудь другоe, но я не педагог, Маша, мне трудно с тобой спорить. Пойдем лучше в степь, погуляем...

Значит, все мои заботы напрасны; я опять придумал что-то не то. Расстроенный, я побрел в овраг на полянку, где мы обычно бывали с Митяем и лег на траву, заложив руки за голову и глядя в небо. Было тихо, отдельные кучевые облака висели неподвижно, но стоило присмотреться, и я обнаружил, что они живут своей хлопотливой жизнью. Вот маленькое, еле заметное облачко. Только что его совсем не было на ясном голубом поле, но оно уже растет, проступает, темнеет, начинает сосать соки из соседних облаков, и те, уступая молодой силе, бледнеют, распадаются и тают, не оставляя даже следа.

За кустами послышался голос Митяя:
- Ешь, Люда, тебе нужно больше есть. Вот хлеб, ягоды, целый час собирал. Ешь.

Так вот почему пропадал каждый день Митяй. В нашем овраге ягод давно не было, их оборали сразу же, как приехали, а до соседнего оврага, где они могли расти, было километра два, не меньше. Митяй уходил часа на полтора. Как же он успевал? Бегом?
- Саш, я не могу уже, сухо во рту, если бы хоть каплю молока, не могу больше.
- Где я тебе возьму молоко?
- Саш, ну не могу, не лезет в горло.
- Подожди здесь, там что-то на столах расставляют, я сейчас.
- Куда ты, Саш?..

Я перевернулся на живот и стал смотреть вверх по склону, в ту сторону, куда ушел Митяй. Через несколько минут в просвеете между кустами я увидел его фигуру. Он нес в руке стакан молока, и скоро я услышал жалобный голос Люды:
- Саш, ты украл, да? Не надо, Саш, тебя поймают.
- Пусть поймают, я не хочу, чтобы ты умерла.

Больше они не говорили. Я потихоньку поднялся и пошел в сторону лагеря.

После вечерней линейки все стали собираться вокруг огромной кучи хвороста. Рядом с ней была куча поменьше. Мария Семеновна торжественно объявила открытие сбора, и Николай Егорович поджег хворост в той куче, что поменьше. Огонь разгорелся, и мы начали расступаться, не выдерживая обжигающего пламени. Пионервожатая вывела в круг Люду Митяеву.
- Сейчас Людочка расскажет нам о том, как в годы войны пионеры сохранили боевое знамя. Давай, Людочка.

Сначала я слушал невнимательно, рассматривал лица ребят, освещенные смешанным огнем костра и заката, смотрел на задумчивое лицо Николая Егоровича, на нашего физрука, который подбрасывал ветки в костер, на Григория Васильевича, устроившегося на траве со своим баяном. У всех было серьезное, сосредоточенное выражение, и я стал прислушиваться к тоненькому голосочку, звучавшему в тишине вечерней степи. Рассказ захватил меня. Я живо представил себе раненного красноармейца, который дополз до села со знаменем своей части; ребят, спрятавших его; шныряющих по селу полицаев, и наконец, отряд немцев, приехавших на постой во главе с офицером, который поселился в той самой хате, где был спрятан раненный боец. Вдруг Люда, как-то странно поперхнулась, на секунду замолкла, а потом зашлась мучительным непрерывным кашлем. Она зажимала рот рукой, словно опасаясь чего-то, и от этого все тело дергалось, беспорядочно и беспомощно. Вожатая подошла к ней, набросила на плечи свой платок и осторожно повела в палатку.

Наступила неестественная тишина, я боялся пошевелиться и только ждал, чем все это кончится, как вдруг заговорил Николай Егорович. Без всякой связи с предыдущим он стал рассказывать, как в августе сорок второго года их батарея заняла позицию в степи между Волгой и Доном. Никто не знал, где немцы и когда можно ждать удара, работали без передышки, копали укрытия для орудий, для себя, для боеприпасов, которых до сих пор еще не подвезли. Стрелять было нечем, поэтому тревога возрастала.

Ребята слушали Николая Егоровича, затаив дыхание. Сильно похолодало, и круг сдвинулся почти к самомму костру, в который физрук незаметно подбрасывал хворост.

На следующее утро, наконец подвезли боеприпасы, но кухня еще не появилась. Сухой паек был давно съеден, и солдаты продолжали копать голдные и злые.

Немецкие танки показались после полудня. Они ползли по степи, не спеша, немного левее расположения батареи. Командир отдал приказ, и бойцы бросились к своим орудиям. Николай Егорович ввел поправки, данные командиром, и навел перекрести прицела на передний танк.
- Батарея! - крикнул командир.
"Рано, рано еще", - думал Николай Егорович, но задержать приказ было невозможно.
- Пли!
Столбы взрывов поднялись немного дальше колонны танков. Командир быстро давал новые поправки, и Николай Егорович устанавливал их на прицеле. Он не видел, как в это время подносчики подали новый снаряд и заряжающий дослал его в ствол орудия, не слышал щелчка клинового затвора, но он знал, что орудие готово к новому выстрелу. Через окуляр прицела было видно, как танки дружно поворачивают башни в сторону батареи. "Теперь быстрее, только быстрее!"
- Батарея! Пли!
Большинство снарядов легло ближе колонны, и лишь один танк беспомощно дернулся и застыл неподвижно.
Новые поправки Николай Егорович ввести не успел...
Он очнулся в госпитале за Волгой, весь в бинтах, не в состоянии ни двинуться, ни глубоко вздохнуть. Для него война была закончена. Множественные ранения в живот, в грудь, в голову. Он был искалечен на всю жизнь.

Николай Егорович замолчал, задумчиво глядя в костер своим единственным живым глазом. Никто не задавал ему вопросов, ребята все еще переживали драму развернувшегося перед ними боя.

К костру вышла Мария Семеновна.
- Ребята, - проникновенным голосом начала она, - вы только что услышали рассказы Людмилы Митяевой и Николая Егоровича. Я хочу добавить то, о чем забыл сказать Николай Егорович. Рядом с ними, сражающимися бойцами, на холме развевалось боевое знамя части, которое вдохновляло...
- Знамя части было в штабе, - еле слышно перебил Николай Егорович, все так же глядя в костер.
- Это неважно, все равно оно было там же, рядом, бойцы ощущали его близость, и это помогало им сражаться, побеждать. Я хочу напомнить вам, ребята, что и наш флаг - это продолжение знамен, которые прошли через все бои, которые с победой были донесены до Берлина. Всегда помните об этом, ребята, вот каков он, наш флаг, частица знамен, овеянных славой блестящих побед нашей армии.

Мы невольно повернули головы туда, где съежившись от холода висела наша бледнорозовая частица, обнимавшая сучковатую жердь.

Я перевел взгляд на начальника лагеря, который все еще сидел в той же позе, неподвижно глядя в костер. О чем он думал? Быть может, о том, как злился тогда, что опаздывает кухня, и как рад этому теперь. При таких ранениях в живот только голодный человек мог остаться в живых.

Прошло еще три дня. В лагере понемногу начинали готовиться к отъезду. Митяй с каждым днем становился все более мрачным. Он уже не таясь уходил из лагеря и молча отбывал очередное наказание, которое придумывала ему Мария Семеновна. Однажды я видел, как наказав Митяя, она о чем-то долго спорила с физруком, но содержание спора не было слышно. Я несколько раз предлагал Митяю пойти к начальнику лагеря, объяснить все и получить разрешение на ежедневные отлучки, однако он не только отказывался сам, но и запрещал идти мне.

Однажды, проснувшись утром, мы почувствовали какую-то особую духоту. Не было ни облачка, но все небо светилось каким-то тусклым светом. Парило. Казалось, наш лагерь вместе со степью опустили в гигантский котел, который постепенно нагревался, грозя удушить все живое парным теплом. Ребята ходили расслабленные, вялые.

Подошло время обеда, и мы собрались под навесом. Обед всегда был маленьким праздником, нас никто не трогал, и мы не сдерживаясь галдели, дожидаясь очередного блюда. За обедом мы и не заметили, как быстро начало темнеть, и только после того, как вышли из-под навеса, увидели на западе черную тучу. Туча бурлила, клокотала и разрасталась у нас на глазах.

Мы столпились перед палатками, и задрав головы, смотрели, как исчезают последние островки синего неба. Стрижи и ласточки носились над землей, едва не задевая нас крыльями; что-то тревожное и мрачное чувствовалось в приближении грозы. И без того слабый дневной ветерок понемногу затихал, голоса вокруг становились приглушенными. Вдруг почти разом замолкли кузнечики.

Завели машину, привозившую продукты в лагерь. Мотор взревел, повинуясь педали акселератора, и машина покатила по степной дороге, стуча кузовом, поднимая за собой клубы пыли. На дорогу выскочил начальник лагеря. Он что-то кричал, нелепо размахивая руками, и бежал, пытаясь догнать машину, но было поздно. Пробежав немного, он махнул рукой и остановился в облаке пыли, неподвижно повисшей над дорогой.

Туча продолжала пожирать все вокруг - свет, звуки, движение. Сгущались сумерки, лица притихших ребят становились все более темными, ветер совсем ослабел, и дым, который прежде стлался вдоль земли, теперь прямым столбом устремился к туче, а туча, заглотив его, начала всасывать, разбухая в своей ненасытности и плотоядно поглядывая на маленький палаточный городок, расположившийся далеко внизу, на умолкших детишек, столпившихся в кучу.

Быстро темнело, и побежденный дневной свет уступал место трепетным фосфорическим вспышкам, которые все чаще и чаще выхватывали из темноты фигуры ребят. Митяй стоял передо мной справа, и лицо его не успевало исчезнуть во мгле, поглощающей остатки ненадежного голубого света, как новые полыхающие блики загорались на нем, чтобы тут же беспомощно ослабеть и погаснуть. Он вздрагивал при каждом раскатистом ударе, все тело его было напружинено, и только руки продолжали неподвижно висеть, как будто им не было никакого дела до надвигающейся грозы.

Вдали над дорогой появился столб пыли; приближался ураган, и мы врассыпную бросились по палаткам. Не успели мы расположиться на своих кроватях, как резкий порыв ветра рванул палатку, и снаружи что-то затрещало. Стены палатки прогнулись, крыша забилась оглушительным хлопками, в одном углу палатка отделилась от земли, и ветер ворвался внутрь, задирая одеяла и простыни, радуясь возможности погулять и совершить разбой.

- Держите палатку! - закричал кто-то, и сразу несколько ребят бросились к оторванному углу. В палатке затихло. Снаружи ветер тоже немного ослабел, и по крыше ударили первые капли, которые мгновенно сменились сильным, ровным шумом дождя.

Мы снова вернулись на свои кровати и умолкли, прислушиваясь. Ветер усиливался. Палатка напряженно гудела и хлопала, стараясь выдержать нарастающий натиск. Казалось, еще чуть-чуть, и очередной порыв ветра опрокинет ее; потоки воды обрушатся на постели, на нас, на все, что внутри. Но палатка стояла. Четверо ребят удерживали ненадежный угол, все время меняясь. Я только что сменился, когда вбежала промокшая до нитки девчонка.

- Помогите держать палатки, - крикнула она и пропала.

Выскочив из палатки, я чуть не задохнулся от удара ветра с додем, и тутже увидел, что из четырех двенадцатиместных палаток две сорваны, а оставшиеся две с трудом удерживают взрослые и старшие девочки. Я бросился к ближней палатке, где мне показалось, дело было совсем плохо, и ухватившись за угловую веревку, изо всех сил потянул на себя. Рядом я увидел марию Семеновну, которая вцепилась побелевшими пальцами в полотно крыши. Ветер рвал ее промокшее, прилипшее платье, разбрасывал волосы, и по ним на лицо, шею, плечи стекали беспорядочные потоки.

По моей спине под рубашкой липким холодом пробиралась вода, я поежился, ослабил веревку, но тутже порыв ветра заставил меня снова напрячь все силы. Краем глаза я заметил, что за центральную веревку ухватился Митяй, но тут налетевший ураган вырвал палатку из наших рук, и перевернув, как страницу газеты, уложил ее на траву. Девочки, сидевшие в палатке, с визгом вскочили с кроватей и бросились кто куда, а мы побежали к последней палатке, которую еще можно было удержать.

Через полчаса дождь прекратился. Лагерь представлял собой печальное зрелище. Промокшие постели, сброшенные ветром с кроватей, мешки, чемоданы, какие-то мокрые тряпки, разнесенные до самого оврага, полотенца, заброшенные в овраг на кусты. В оставшейся палатке было тесно; старшие девочки вышли, застелили свои кровати промокшими одеялами и сели на них по трое - по четверо, прижавшись друг к другу спинами. Дул холодный ветер и девочки дрожали.

В центре лагеря на кривом шесте висел промокший кусок материи, разорванный пополам. Молния расщепила верхушку шеста, шнур был разорван, а сам флаг держался, защемленный разбитым шестом за угол, как платок на бельевой веревке.

Николай Егорович потерянно ходил по лагерю, подбирая вещи, и носил их с собой, не зная куда положить. Из вагончика вышла Мария Семеновна. Она была в платке, осеннем пальто и туфлях на босу ногу.
- Где Евгений Павлович? - спросила она у начальника лагеря, но тот только плечами пожал.

Она поискала немного и пошла к вагончику. Из кухни показался физрук с ворохом всякого инструмента: лопатами, топорами, молотками; под мышкой у него был лом, а подбородком он придерживал ящик с гвоздями.
- Одну минутку, Мария Семеновна! - ящик выпал, и гвозди рассыпались по земле. - Не уходите. Постройте детей.
- Зачем? Всех нужно отправлять по домам, иначе завтра здесь будет лазарет.
- А на чем развозить? Единственная машина ушла. Пока доберешься до ближайшего села, да найдешь машины... Поздно уже и воскресенье сегодня. Нет машин. Постройте, будем сами выпутываться.

Он наклонился собрать гвозди, а Мария Семеновна нехотя пошла туда, где еще недавно стояли палатки.
- Становись!
Повинуясь отработанному рефлексу, ребята бежали со всех сторон и быстро, четко становились в строй.
- Равняйсь! Смирно!
К строю подошел Евгений Павлович.
- Вольно! Старшее звено мальчиков идет устанавливать палатки, среднее звено - собирать хворост для костра и жерди для треног, будем развешивать и сушить вещи. Младшее звено собирает и складывает в кучу у костра все, что разбросано ветром, где чье разберемся потом. Выполняйте.

Физрук подошел к Марии Семеновне.
- Пусть девочки соберут все измазанные полотенца, наволочки, простыни и на речке постирают. До речки бегом.

Девочки разбрелись собирать грязные вещи, а я остался один. Я не входил ни в какое звено, не знал чем заняться, и растерянно смотрел, как строятся девочки с узелками в руках, как Мария Семеновна отдает приказания, и девочки бегом отправляются на речку.

Мимо меня прошел физрук. Он остановился, повернулся ко мне:
- Возьми три человека... - начал он, но посмотрев на меня внимательно, махнул рукой, отвернулся и пошел дальше. Заметив баяниста он позвал:
- Григорий Васильевич!
- Да.
- Возьми ребят и займитесь флагом.
Снова повернувшись ко мне, он добавил:
- Ты тоже с ними.

Я обрадовался так, как будто меня избавили от какого-то наказания, и тутже кинулся за лопатой и ломом: шест с флагом нужно было выкопать, иначе до флага не добраться. Когда я подошел к флагу, там уже были Григорий Васильевич, Митяй и Ленька. Григорий Васильевич попросил:
- Сбегай за топором и идите с Митяевым в лес, вырубите осину постройнее для флагштока, а мы здесь выкопаем старый.

Мы с Митяем долго бродили по оврагу, пока не увидели осину, которая показалась нам подходящей. Я начал рубить, но топор отскакивал и чуть не попал по колену. Митяй молча взял у меня топор, и тут его неподвижные руки вдруг ожили. придерживая левой рукой ствол, он наносил топором точные косые удары, и при каждом втором ударе в сторону отлетал большой кусок вырубленной древесины. Я смотрел, как он работает, и думал, что теперь мы непременно сделаем самолет, и на этот раз мою выдумку не постигнет участь всех предыдущих.
Митяй прервал мои мысли:
- Давай надавим.

Мы навалились на ствол, осина подалась, пошла, и наконец, с шумом рухнула на землю. Митяй снова взял топор и начал обрубать ветки от комля к верхушке. Через несколько минут мы уже тащили ствол к тому месту, где предстояло установить новый флагшток. Когда мы добрались, старый шест был уже выкопан, и флага на нем не было, пионервожатые ушли его зашивать. Григорий Васильевич взял у Митяя топор и начал снимать с осины кору. Мы втроем стояли рядом и смотрели, как ствол дерева быстро превращается в белый прямой флагшток. Закончив работу, Григорий Васильевич закрепил верхнюю и нижнюю катушки и натянул шнур.
- Яму нужно углубить, - сказал он, и мы принялись долбить и выкапывать землю.

Пока мы копали, устанавливали и выравнивали флагшток, засыпали яму землей и тромбовали ее, вожатые принесли зашитый выглаженый флаг. Со стороны речки послышалась песня - это возвращались наши девочки. Григорий Васильевич прикрепил флаг к шнуру, начал медленно поднимать его, и как только флаг застыл наверху, по лагерю прокатилось:
- Ура-а-а!

С тех пор прошло много лет, но мне никогда не забыть это неожиданно, недружное "ура!", наше "ура!" нашему флагу.

Я обернулся. Все палатки, туго натянутые, стояли на своих местах; посреди лагерной площади разгорался костер. Вокруг него Евгений Павлович сколачивал высокие треноги, а старшие ребята натягивали на них веревки для просушки вещей.

В этот день легли спать рано, но долго не могли заснуть. Вспоминали о том, как держали палатки, как хлестал дождь, как ветер рвал все из рук, и находились даже очевидцы, утверждавшие, что Марию Семеновну перебросило вместе с палаткой через все кровати, стоявшие внутри. Как раз в этот момент в палатке появилась Мария Семеновна. Все притихли, а она прямо направилась к кровати Митяя.
- Где твое одеяло?
Митяй, укрытый простыней, притворился спящим, но Марию Семеновну не проведешь. Она сорвала с него простыню:
- Встать, одеться и выйти из палатки!
Я знал, где одеяло Митяя, но промолчал: он не простил бы мне, если бы я выдал и его сестра осталась бы без второго одеяла в холодную ночь после грозы.

Снаружи послышалась команда:
- Вокруг палатки бегом марш!
Некоторое время был слышен только топот - это бегал Митяй. Потом снова голос Марии Семеновны:
- Ну как, расскажешь или будешь бегать всю ночь?

Очевидно, Митяй решил бегать, но тут я услышал голос физрука:

- Мария Семеновна, можно вас на минутку?

Спустя немного времени Митяй появился в палатке. Он молча прошел к своей кровати, разделся и лег, натянув простыню на голову.

Я долго еще не спал, размышляя обо всем, что приходило в голову, и понемногу начал думать о самолете. Что если во время полета налетит такой ураган, как сегодня или хлынет ливень? Мне рисовались все более и более страшные картины, как самоелт переворачивается, разваливается на лету, и я с большим трудом заставил себя отвлечься от этих мыслей.

Было почти совсем темно. Митяй лежал под простыней, свернувшись калачиком, и тихо посапывал. Дверь палатки открылась, вошла Мария Семеновна. Она подошла к кровати Митяя, укрыла его своим осенним пальто, повернулась и бесшумно вышла.

Много лет спустя, когда я уже закончил институт и работал на большом заводе, мне довелось провести отпуск в нашем поселке, у родителей. Я вспомнил пионерский лагерь и поинтересовался:
- Мама, а где теперь Митяев, помнишь, у него еще сестренка младшая была?
- Умерла его сестра от туберкулеза, а он спился.
- Митяй?
- Да. Он еще в детстве был странный. Сбежал из дома, поймали только в Федоровке, потом украл в своем классе у девочки какие-то теплые вещи. Попал в колонию. Кажется, как раз тогда и умерла его сестра. Вышел, не прошло и недели, избил до полусмерти свою мать, снова сел. Теперь нет такой драки, в которой он бы не был замешан. Пьет беспробудно.


(c) Куссуль Ютта, 1999 - 2016
(c) Design: Вавилов Сергей, 2003